Авторизация | Регистрация
Ufostation - Направление Земля

Мистические тайны Гурджиева. Часть вторая: Гурджиев и Сталин

Опубликовано27 ноября 2017  Комментариев Комментариев: 3  Прочтений 4025
Мистические тайны Гурджиева. Часть вторая: Гурджиев и Сталин— Как показан?.. Не знаю... Не помню... Нет! Погоди!.. Сейчас.— Он застывшим, остекленевшим взглядом смотрел в густые ветки каштанов на той стороне аллеи. Он явно что-то там увидел.— Да! — Он буквально захлебнулся вздохом облегчения, и напряжение отпустило его, он стал прежним.— Ты сидел у костра рядом со стариком. Мне было приказано вглядеться в тебя и запомнить твоё лицо. Я повиновался приказу. Я запомнил тебя на всю жизнь и сегодня во время молебна сразу узнал тебя! Там, в пещере, явленной в вещем сне, мне было названо твоё имя — Георгий Гурджиев. И сказано: «От него ты получишь космическую силу, которая поможет тебе осуществить свою миссию на Земле».

— Ты знаешь, в чём заключается твоя миссия? — спросил я.

— Да, знаю! — последовал твёрдый ответ.— Но скажи мне, в чём будет заключена космическая сила, которую ты призван вручить мне?

— Она заключена...— Наверно, полсекунды оставалось до окончания начатой фразы: «...в троне Чингисхана». Но в моём сознании прозвучал властный приказ: «Замолчи!» И дальше моим голосом мы продолжали говорить вместе с тем, кто опять руководил моей волей: — Ещё рано отвечать на этот твой вопрос.— Я замолк и встретил удивлённо-настороженный взгляд своего нового знакомого.— Сначала это «нечто», в чём заключена сила, нужная тебе, надо найти, отыскать...— проговорил я.

— И то место,— быстро, перебил он меня,— где находится это «нечто», обозначено на карте, которая была у тебя в руках в той пещере, у костра?

Я промолчал.

— Мы вместе отправляемся на поиски! — воскликнул он.— Мы обязательно...

— Нет! В тот путь тебе не дано идти со мной...

Похоже, он знал это, потому что легко согласился:

— Хорошо. Но я буду помогать тебе готовиться к этому дальнему пути!

— Может быть,— прошептал я.

Наверно, мы сказали друг другу всё, что должны были сказать, и наступило мгновенное облегчение: казалось, беспричинно возникло ощущение радости, праздника. Только во всём теле ощущалась слабость.

Мы смотрели друг на друга почти дружески.

— Ты тоже поступил на первый курс? — спросил я.— Но тебя не было на экзаменах.

— Нет! — засмеялся он.— Я уже на третьем курсе. В девяносто четвертом окончил духовное училище в Гори. Я родом оттуда. И сразу уехал в Тифлис держать вступительные экзамены в семинарию. Родители спят и видят меня священником. Особенно мать.

— Как же тебя зовут? — спросил я. Он засмеялся, протягивая мне руку:

— Будем знакомы! — Рукопожатие было сильным, энергичным, цепким.— Иосиф Джугашвили.

Вечером он пригласил меня к себе: «Поужинаем, поговорим». Тот, кому, получив трон Чингисхана, предстояло спасти человечество, снимал небольшую комнату в ветхом доме, в каком-то безымянном переулке старого города. К нему надо было добираться по узким закоулкам, переходам, каменным лестницам, через захламлённые дворы, где между отполированными временем и людьми камнями росла высохшая жёлтая трава, сушилось бельё на длинных верёвках, бегали дети, занятые своими шумными играми, женщины громко, обсуждали последние новости; стояли терпкие запахи жареной баранины, острых специй, фруктов.

Иосиф шёл впереди, изредка оборачиваясь, говорил:

— Уже скоро.

Или:

— Мы с тобой в самом центре народной жизни так называемого мелкобуржуазного класса грузинского общества.

И вдруг спрашивал:

— Ты тоже отказался жить в их казарме?

— В какой казарме? — не сразу понял я.

— Пцхе! — невольно поморщился он и сплюнул сквозь щербатые зубы.— Ну, при семинарии, «общий дом». Тоже кирпичный, двухэтажный. Там комнаты-кельи. Семинаристы живут по два-три человека в каждой. Только у выпускников отдельные комнаты. А вообще все семинаристы по уставу нашей богадельни должны жить при ней «от» и «до». Это наш ректор-либерал разрешает снимать квартиру тому, у кого есть возможность.— Он опять сплюнул и сказал с непонятной внезапной злостью: — Терпеть не могу либералов!

Наконец мы пришли. Комната, которую снимал Джугашвили, находилась в старом, типично тифлисском, густо населённом доме.

— Прямо коммуна,— желчно бросил мой новый... как сказать — знакомый, хозяин? Не знаю...

Жильё его с отдельным входом состояло из небольшой прихожей, достопримечательностями которой был медный, давно не чищенный умывальник с эмалированным тазом под ним (в нём застыла мутная мыльная вода) да керосинка с закопчённым оконцем, и довольно просторной, аскетично обставленной комнаты: стол у голого окна (оно выходило на заросший кустами пустырь и на развалины не то церкви, не то каменного дома), кушетка, накрытая плотным шерстяным одеялом, два разномастных стула и обшарпанный шкаф для одежды. Кажется, всё. Помню, я был поражён полным отсутствием книг в этом жилище. Голые стены, никаких картин. Только на подоконнике в рамке под стеклом стояла фотография женщины средних лет, суровой, замкнутой на вид, в чёрном платке, повязанном низко на глаза.

— Мама,— сказал Иосиф, и в голосе его появилась мягкость.

Вопрос об отце уже готов был сорваться с моих губ, но «Тот, который...» (пожалуй, ещё не раз в своих записках я буду называть его именно так: «Тот, который...») опередил меня:

— Мой отец сапожник. Ладно бы слыл за хорошего мастера,— в голосе его звучало презрение.— Ан нет. Пьёт без меры. Вполне оправдывает русскую поговорку «пьёт, как сапожник». Нет! — перешёл опять на грузинский Иосиф.— Чтобы его карточка стояла рядом с маминой? Никогда! — Похоже, в нём начала подниматься волна чёрных, злых чувств, и мгновенным усилием воли он подавил её.— Всё! Садись к столу. Будем ужинать и беседовать.

Ужин был, подобно квартире, аскетический. Впрочем, как сказать... Большой кувшин прохладного вина («Хванчкара,— сказал он,— моё любимое»), молодой овечий сыр, тёплая лепёшка (за ней Иосиф сходил куда-то вниз, я слышал, как он разговаривает с кем-то, судя по голосу, со стариком; вернувшись, он сказал: «Тут внизу пекарь живёт, маленькая пекарня у него.— Он зло прищурился: — Частник, мелкая буржуазия...»), грецкие орехи, продолговатая жёлтая дыня, треснувшая от спелости и истекавшая ароматным соком.

Мы выпили по стакану вина, оно было действительно великолепным.

— Кушай, дорогой.— Он начал трапезу с дольки дыни, и с усов закапал сок.— И давай с самого начала определимся в главном... Тебе предстоит отправиться в дальний путь, чтобы найти «нечто» — для меня. Так?

—Так...

— И вот основной вопрос: что тебе для этого нужно?

— Убеждённость, что в этом — цель и смысл моей жизни! — страстно воскликнул я.

— И ты убеждён?

— Да, я убеждён!

Мы выпили ещё по стакану вина. Овечий сыр таял во рту. Сосед Иосифа, пекарь, представитель мелкой буржуазии, был наверняка мастером своего дела — его лепешка была превосходной.

— Одной убеждённости,— несколько снисходительно и с нотками назидания в голосе сказал хозяин квартиры,— явно мало. Что для твоего похода...— Он задумался.— Я предполагаю, в Тибет... Что нужно ещё?

«Он знает всё! — пронеслось в моём сознании.— И о том, что сила, нужная ему, заключена в троне Чингисхана,— тоже».

И опять я чуть было не проговорился. По лицу «Того, который...» проскользнула мимолётная улыбка, полная иронии.

— Ещё нужны люди, верные попутчики.— Я почему-то заторопился.— Человек пять-шесть, которые готовы будут разделить со мной все тяготы пути...

— Они будут знать твою цель? — перебил Иосиф.

— Нет... Не знаю... Пожалуй, так: до конца они не могут быть посвящены...

— И правильно! — засмеялся будущий спаситель человечества.— Зачем посвящать? Хорошо заплатим — и сделают всё, как надо. А там видно будет...— Он тяжело задумался — лицо напряглось, черты окаменели. Но вот послышался вздох облегчения — явно было принято какое-то решение.— Тебе понадобятся лошади, ишаки для перевозки всего необходимого: оружия, одежды, прочего снаряжения. Нужны будут деньги на всякие непредвиденные расходы. Восточные люди любят подарки. Он разразился внезапным громким смехом.— Другими словами, для осуществления твоего похода... успешного похода... нужны большие... очень большие средства! Ты со мной согласен?

— Да, согласен,— ответил я и подумал: «Всех моих сбережений не хватит».

Иосиф Джугашвили стоял у окна, спиной ко мне, что-то рассматривая на пустыре. Потом сказал еле слышно:

— Не хватит...

«Он читает мои мысли? Нет... Показалось...»

Иосиф резко повернулся ко мне — его глаза были неподвижны, зрачки расширились.

— Мы, Георгий, достанем деньги для твоего похода! Мы достанем денег столько, сколько будет нужно.

Я не мог отвести взгляда от его завораживающих глаз. Моя воля отсутствовала, была парализована — я был в то мгновение в его власти. Он проводил меня. Мы спустились из старого города в центр Тифлиса, прошли по набережной Куры, заполненной гуляющей шумной толпой, был воскресный душный вечер. Разговор теперь был ни о чём. Я чувствовал непонятную слабость, рассеянность, порой не сразу мог понять, о чём он меня спрашивает. Подобное состояние я испытывал впервые в жизни.

Прощаясь со мной, Иосиф сказал:

— В ближайшие дни я тебя познакомлю с несколькими моими товарищами. Ты не думай, что в нашей благословенной семинарии тишь и благодать. Мы тут не сидим сложа руки.— И, нагнувшись к моему уху, он прошептал: — С русским самодержавием, с их засилием у нас на Кавказе надо бороться! Ты со мной согласен?

Я был ошеломлен услышанным, однако тоже прошептал, почти покорно:

— Согласен. А дальше...

Мне чрезвычайно трудно рассказать о трёх годах своей жизни в Тифлисе. Я как бы раздвоился. Первые два года я прилежно учился в семинарии, постоянно шёл в числе первых, чем несказанно радовал своих родителей и преподавателей семинарии во главе с ректором, который, по словам Иосифа Джугашвили, был либералом. Однако сам я все больше понимал, чувствовал, осознавал: быть священником — не моё призвание, не мой путь. Уже на первом курсе я понял это и не покинул духовное православное училище только из-за родителей: я боялся их огорчить, сознавая тем не менее, что только оттягиваю неизбежное. И я с головой окунулся в то, чем со страстью и кипучей энергией занимался Иосиф,— в политическую борьбу, и непонятным образом как бы со стороны наблюдал за теми изменениями, которые происходили во мне, в моем мировоззрении.

Нельзя сказать, чтобы я был совсем чужд интереса к политической жизни Российской империи, подданным которой числился. Я читал русские газеты и журналы, местные и приходящие из Москвы и Петербурга; иногда я принимал участие — впрочем, больше как слушатель — в политических спорах; я достаточно, порой болезненно ощущал социальную несправедливость, воочию видел русификацию Кавказа и Закавказья, остро реагировал на несправедливые или, что было чаще всего, глупые действия русской администрации в так называемом национальном вопросе. Однако всё это было для меня в ранней юности и в первые годы самостоятельной жизни лишь как некий фон, на котором происходило моё духовное развитие, где главными были вопросы мироздания, Бога, проблемы добра и зла во вселенском масштабе, мучительные вопросы предназначения человека на земле, загадка смерти, мир ирреального, эзотерического, оккультного.

И вот с первого же знакомства с «Тем, который...» всё изменилось: политические, революционные страсти полностью захватили меня. Я окунулся в совершенно другую, яростную, опасную жизнь. Всё началось с подпольного заседания группы «Месаме-даси», первой грузинской социал-демократической организации, созданной, оказывается, ещё в 1892 году. Эта группа, на тайные собрания которой я попал,— Иосиф Джугашвили являлся её руководителем,— была «марксистским меньшинством», зародышем будущей революционной партии большевистского толка в Закавказье.

— Все остальные в «Месаме-даси»,— сказал мне Иосиф, когда мы глубокой ночью, соблюдая все предосторожности, возвращались с этого собрания, буквально ошеломившего меня,— трусливая шваль. Они, видите ли, стоят на позициях «легального марксизма»: никакого насилия, никаких крайних проявлений классовых столкновений. Их узколобый идеал — буржуазный национализм, парламентские методы борьбы в рамках закона. Ничего! — Он невольно повысил голос и тут же опять перешёл на злой шепот: — Мы ещё над ними посмеёмся. И вся эта интеллигентная публика горько заплачет. Очень даже горько!..

Само это сборище происходило, как ни странно, в аристократическом районе Тифлиса, в роскошном доме, и его молодой хозяин (родители были в отъезде, путешествовали по Европе), картинно красивый, с бледным надменным лицом, обрамлённым чёрной бородкой, в черкеске, мягких сапогах, с тонкой талией, которого все звали Додиком, угощал присутствующих изысканным ужином — многие блюда мне были неизвестны,— и обслуживал всю шумную компанию молчаливый, бесстрастный лакей, тоже молодой и чем-то неуловимо похожий на гостеприимного Додика. Всего собралось человек пятнадцать, и Иосиф, представив меня как своего друга и единомышленника, «за которого я ручаюсь головой», познакомил меня со своими ближайшими соратниками; память сохранила лишь две фамилии — Цулунидзе и Кецховели. Как звали остальных, ещё троих или четверых,— забыл. Одно помню: все молодые, темпераментные, бородатые, нетерпеливые. Всех их объединяла ненависть, какая-то чёрная злоба к «врагам» и к тем, кто был не согласен с ними. На собраниях назывались фамилии, партии или организации, промышленные предприятия, банки. Затем всё подверглось анализу и критике с позиций «классовой борьбы», «эксплуатации трудового народа», «национального гнёта», «солидарности пролетариата всех стран» и так далее. Часто звучало: уничтожить, разоблачить, пригвоздить к позорному столбу, не останавливаться перед жертвами на пути к намеченной цели... Глаза сверкали, лица горели, эмоции перехлёстывали через край, и, думаю, громогласные речи слышали и в соседних домах, хотя и было уже за полночь.

Лишь хозяин дома Додик не принимал участия в дискуссиях. Он, удобно развалившись в мягком кресле, потягивал из бокала густое тёмное вино, внимательно слушал ораторов, рассеянно улыбался. Он явно получал удовольствие, очевидно воспринимая всё происходящее как забавный спектакль в своём домашнем театре. Дорого обойдётся семейству Чаридзе, владельцу огромного дела «Грузинский чай», «забава» младшего отпрыска Додика. 1920 год не за Кавказскими горами...

Споры спорами, но и о застолье подпольщики не забывали. И долгим грузинским тостам не было конца. Однажды кто-то после того, как был произнесён витиеватый игривый тост «за милых женщин», сказал:

— А не поехать ли нам, товарищи и господа, в заведение мадам Розалии?

— На подобные мероприятия,— сказал весьма хмурый, заросший рыжеватой бородой революционер,— у меня в партийной кассе денег нет.

После небольшой, несколько конфузливой дискуссии предложение посетить заведение мадам Розалии, «где красотки почище парижских», было отвергнуто — правда, без особого энтузиазма.

«Тот, который...» шепнул мне на ухо:

— Наш кассир — тоже из семинарии. Мой сокурсник. Тут из нашей богадельни — шестеро. Орлы! Придёт время, ты их увидишь в деле.

Действительно, «орлов» я увидел в деле — правда, через два года. Но и до тех уличных столкновений с полицией, в которых ближайшие соратники Иосифа Джугашвили (сам он в непосредственном революционном действе не участвовал) были прямыми зачинщиками беспорядков,— я близко узнал их в «практической» революционной работе. Они руководили подпольными марксистскими кружками, распространяли листовки, проводили маёвки в окрестностях Тифлиса (с соблюдением строжайших правил конспирации), читали запрещённую политическую литературу. Тогда и я впервые проштудировал какую-то работу Ленина, названия не помню, тоненькая брошюрка, подписано — Тулин. Статья поразила меня своей кровожадностью, но и — не скрою — увлекла, и всё это, похожее на опасные жестокие игры взрослых людей, захватывало.

Первым перемены, произошедшие со мной, заметил Абрам Елов. Однажды за ужином — это было в феврале или марте 1898 года — он у меня спросил:

— Скажи, Гога, что с тобой происходит? Я поперхнулся глотком чая:

— Ты о чём?

— Ты за собой ничего не замечаешь?

— Абрам! Не говори загадками! — взбеленился я.

— Ты стал злым, нетерпимым, раздражительным. Всегда куда-то спешишь. Забросил наши любимые книги. Когда мы с тобой говорили последний раз о древней армянской философии?

Я молчал... Этой тирадой друга я был застигнут врасплох.

— Читаешь какую-то ерунду. Уж прости... Ты оставил на столе тощую книжонку. Я заглянул. Социалистический бред, галиматья, призыв к насилию и крови. Ты что, веришь в это...

Я не дал ему говорить дальше. Во мне что-то взорвалось, жаркая волна накрыла меня с головой, я кричал, не помня себя:

— Ты что, не видишь, как живёт простой народ под гнётом эксплуататоров и богатеев? Не видишь социальной несправедливости, царящей вокруг нас? А национальный гнёт русского самодержавия? Разве мы с тобой не испытываем его на себе? Только непримиримая классовая борьба, только революция...

Я кричал ещё что-то в этом роде. Красный туман, сухой и жаркий, застилал мне глаза. Наконец сквозь него ко мне проник печальный, сочувствующий взгляд Абрама, и я услышал его тихий, спокойный голос:

— Ты заболел, Гога. Опасно заболел. Я не знаю, как называется твоя хворь, но микробы её смертоносны. Насилием вы хотите изменить мир к лучшему? Ведь мы с тобой прочитали столько мудрых, великих книг. И когда в них исследуется минувшее, есть в этих трудах единый вывод. Может быть, сейчас ты сам сделаешь его?

Я молчал...

— Этот вывод прост, как дважды два: насилие в истории ведёт только к умножению насилия, пролитая кровь — к ещё большему кровопролитию.

Я хотел что-то сказать, возразить, но Абрам Елов остановил меня резким жестом руки (он, всегда такой мягкий, покладистый...):

— Молчи! Я не хочу тебя слушать, Гога! Тебе надо серьёзно подумать обо всём, что с тобой происходит,—пока не поздно. И кто те люди, под влияние которых ты попал? Разберись...

Я хотел опять возразить, но снова был остановлен тем же жестом:

— Всё, всё! Сейчас ты ничего не скажешь путного. Остынь. Спокойно обо всем подумай.

И Абрам, не закончив ужина, поднялся, вышел из комнаты и осторожно прикрыл за собой дверь. К сожалению, эта тема больше не возникала в наших разговорах — на неё попросту не оставалось времени: в ту пору Елов уже собирался в Москву продолжать образование. И скоро уехал. Наши отношения прервались на несколько лет и возобновились только в разгар Первой мировой войны — мы встретились в Санкт-Петербурге осенью 1916 года, опять разъехались, но уже, как прежде, будучи друзьями, и наша переписка не прекращается до сих пор. А тогда в гостиной своей уютной квартиры на Молоканской улице за столом с несъеденным ужином я остался один и впервые задумался: действительно, что же со мной произошло? И что происходит сейчас? Тогда у меня не было ответа на эти вопросы... Сейчас я их знаю.

Во мне были разбужены некие могучие, клокочущие яростной энергией силы, которые, возможно, заложены в каждом человеке. Они лишь спят до поры. Впрочем, могут и никогда не проснуться. Всё зависит от хозяина, собственника этих сил. Так думаю я теперь. И силы эти — зло, нетерпимость, раздражение, алчность и ненасытное стремление к власти.

Боже! Как легко сейчас судить самого себя, того, двадцатилетнего, когда жизнь прожита и всё позади!..

Информация
Добавить статью
Главное
Публикации
Обновления сайта
Подписка на рассылку:
Рассылка The X-Files - ...все тайны эпохи человечества
Это интересно